Почему одни страны богатые, а другие бедные. Дарон Аджемоглу - Почему одни страны богатые, а другие бедные

Текущая страница: 1 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

Дарон Аджемоглу, Джеймс А. Робинсон
Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветания и нищеты

Посвящается Арде и Асу – Д. А.

Para María Angélica, mi vida y mi alma – Дж. Р.

Daron Acemoglu, James A. Robinson

WHY NATIONS FAIL

The Origins of Power, Prosperity, and Poverty

Фото на задней стороне обложки: MIT Economics / L. Barry Hetherington Svein, Inge Meland

Предисловие к русскому изданию

Открытая вами книга – безусловно, один из наиболее значительных экономических трудов последнего десятилетия. Не уверен, что именно я – человек, давно не занимавшийся профессионально экономической наукой, – наиболее удачный кандидат на авторство предисловия к ней. Все, что я смогу написать здесь, будет, вероятно, субъективно и пропущено через собственный практический опыт. Так сложилось, что мне в течение целого десятилетия российской истории пришлось принимать активное участие в масштабных социальных, экономических и политических преобразованиях в нашей стране. Поэтому могу отнести себя скорее к числу потребителей научного знания в этой сфере.

Меня крайне интересует разворачивающаяся в мировой обществоведческой мысли фундаментальная дискуссия – почему одни страны процветают в экономическом отношении, а другие нет. Если посмотреть список тем, за которые их авторы были награждены Нобелевскими премиями по экономике в последние пятнадцать лет, то ничего близкого к названной мной теме там не увидишь. Тем не менее мне кажется, что именно эта проблема в каком-то смысле является вершиной экономического знания. Ведь для того, чтобы замахнуться на нее, необходимо профессиональное знание истории народов на всех пяти континентах как минимум за последние 10 тысяч лет. Помимо этого, нужно глубоко осмыслить самые современные достижения экономической науки, этнографии, социологии, биологии, философии, культурологии, демографии, политологии и еще нескольких самостоятельных сфер научных знаний. Неплохо еще и владеть хотя бы базовыми технологическими трендами, понимать отраслевые взаимосвязи от средневековой до современной экономики. Но спрос на результаты здесь настолько велик, что в этой сфере сформировалось несколько школ научной мысли. Не претендуя на полноту знаний, я бы описал их в следующем виде.

Географический детерминизм. Суть позиции его сторонников состоит в том, что наиболее значимым фактором, определяющим долгосрочные тренды странового экономического развития, является географическое положение. Вероятно, сюда же следует отнести и климатический фактор, поскольку по понятным причинам на столетних или даже тысячелетних исторических отрезках эти два фактора жестко связаны между собой. К наиболее серьезным сторонникам этого подхода относятся Джаред Даймонд, книга которого «Ружья, микробы и сталь: судьбы человеческих обществ», переведенная в 2009 году на русский язык, имела в нашей стране большой успех. К этой же школе авторы настоящей книги относят Джеффри Сакса. Вполне справедливо, на мой взгляд, основоположником этого подхода они называют Монтескье, который прямо писал о влиянии климата на законы. Надо сказать, что серьезность этой школы в глазах профессиональных российских читателей была несколько подорвана одним ее российским же последователем, пытавшимся понять, почему Россия не Америка. Однако я бы не стал из-за одного графомана уничижительно судить о целой школе, хотя никак не могу отнести себя к ее последователям.

Другая научная школа – культурный детерминизм, суть которой наиболее афористично сформулирована одним из ведущих ее российских последователей Андреем Кончаловским: «Культура – это судьба». Думаю, что основоположником этой школы следует считать Макса Вебера с его главной научной работой «Протестантская этика и дух капитализма». И хотя сегодня, на фоне недавнего острого и еще не завершенного кризиса в отношениях Севера и Юга Европы, идеи его книги оказались заново востребованы, мне кажется гораздо более важной не столько собственно протестантская компонента его труда, сколько базовая идея о значимости самих культурных ценностей и традиций для экономического развития, уровня благосостояния и, собственно, судеб народов. Эта система взглядов в последние два десятилетия переживает бурный ренессанс, особенно после ставшего классическим труда Сэмюела Хантингтона «Столкновение цивилизаций» 1993 года. Работы Мариано Грандоны, Лоуренса Харрисона (особенно недавно переведенная на русский язык «Евреи, конфуцианцы и протестанты: культурный капитал и конец мультикультурализма») просто сметают убогие рамки политкорректности и, несомненно, выдвигают школу культурного детерминизма в число наиболее передовых и ярких.

Вероятно, поэтому для авторов настоящего труда именно школа культурного детерминизма является, как мне кажется, наиболее серьезным оппонентом. Они сами, относя себя к числу сторонников институциональной школы, многократно в тексте своей работы возвращаются к спору с «культурными детерминистами». Но и у самих институционалистов, как известно, великие учителя – неслучайно одной из основополагающих категорий, на которой базируются логические построения этой книги, является введенное в научный оборот Шумпетером «созидательное разрушение».

Но есть еще одна школа с не менее богатыми научными корнями, которая исходит из того, что основным фактором, определяющим и уровень развития общества, и степень зрелости его политических институтов, является собственно уровень экономического развития. С точки зрения ее сторонников, именно экономика и ее материальная основа определяют тренды социально-политического развития. Этот подход объединяет авторов, имеющих иногда диаметрально противоположные политические взгляды. Достаточно назвать, скажем, основоположника марксизма и Егора Гайдара – теоретика и практика наиболее масштабного в истории перехода от социализма к капитализму. По Марксу, как мы помним, именно развитие производительных сил должно с неизбежностью привести к смене общественно-экономических формаций. А у Гайдара в его важнейшем, с моей точки зрения, труде «Долгое время» целая глава посвящена экономическому детерминизму и опыту ХХ века. Представление о том, что появление среднего класса в современных обществах формирует спрос на демократию и создает базу ее устойчивости, весьма распространено как в научной среде, так и далеко за ее пределами. К сожалению, по непонятным мне причинам авторы настоящего труда практически не уделили внимания этой научной школе.

На этом можно было бы закончить перечень школ, но у авторов описана еще одна – «школа невежества», как они ее называют. Базовая идея – власти принимают ошибочные решения просто от отсутствия необходимых знаний. Конечно, оспаривать тезис о необходимости профессиональных знаний в управлении государством бессмысленно, однако, на мой взгляд, это настолько банально, что вряд ли стоит всерьез доказывать эту необходимость. В этом вопросе я бы точно согласился с авторами монографии, которые поместили описание этой школы в главу под названием «Теории, которые не работают».

На этом, как мы видим, весьма основательно вспаханном научном поле с фундаментальными научными корнями и бурным развитием в последние полтора-два десятилетия совсем не просто совершить самостоятельный прорыв. Если из моего описания у кого-то сложится впечатление, что авторы просто обозначили свое место на нем, отнеся свою работу к институциональной школе, то это, конечно, не так. Книга, вне всякого сомнения, продвигает вперед и саму институциональную школу, и в целом научные исследования в этой сфере. Сами по себе введенные авторами категории экстрактивных и инклюзивных институтов содержат и научную новизну, и, вероятно, определенную предсказательную силу. Интуитивная «понятность» этих терминов никак не снижает уровень фундаментальности основанных на них теоретических конструкций. Авторам удалось преодолеть именно то, что и является основной сложностью подобного рода исследований, и предложить язык, который позволяет содержательно вскрыть и описать причины процветания народов и стран на историческом отрезке около 10 тысяч лет и с географическим разбросом на все пять континентов. Как это ни парадоксально, но предлагаемые ими описания причин относительного успеха британской колонизации Северной Америки и относительного неуспеха португальской и испанской колонизации Южной и Латинской Америки выглядят не менее убедительно, чем анализ причин удачи Славной революции Вильгельма Оранского в Англии в 1688 году или неудач Северной Кореи в наши дни. И хотя логика авторов, как было сказано, базируется на введенных ими категориях инклюзивных и экстрактивных политических и экономических институтов, но она, конечно же, не исчерпывается ими. Если позволительно автору предисловия существенно упростить суть изложенной в книге концепции, она выглядит примерно так.

1. В течение длительного времени (десятилетия, столетия, а иногда и тысячелетия) народы накапливают незначительные изменения в уровне сложности общества и действующих в нем социальных механизмов, которые могут несильно отличаться даже у соседних в географическом отношении народов.

2. В какой-то исторический момент происходит масштабное изменение внешней среды (например, географические открытия создают колоссальные торговые возможности, или, скажем, высадившиеся на новых землях колонисты сталкиваются с абсолютно новой природной, климатической и этнографической средой).

3. Какие-то общества оказываются способны не просто принять эти вызовы, а адаптировать, встроить их в свою культуру через рождающиеся в этот момент инклюзивные институты, а для других этот же процесс освоения идет через усиление ранее существовавших экстрактивных институтов. Так начинается дивергенция – расхождение близких по уровню развития, иногда соседних, государств на разные исторические траектории. Далеко не всегда сразу очевидно, какой из вариантов дает долгосрочный результат. Скажем, испанская колонизация Латинской Америки привела к мощному потоку золота в страну, в отличие от английской колонизации Северной Америки. Однако именно этот поток золота и усилил экстрактивность испанского государства, а отрыв богатеющей испанской короны (обладавшей, как мы сказали бы сейчас, монополией внешней торговли) от иных сословий и стал «началом заката» средневековой испанской монархии.

4. Само по себе зарождение инклюзивных институтов требует совпадения нескольких предпосылок в единственно правильный исторический момент времени («точка перелома»). Главная из этих предпосылок – наличие широкой коалиции разнородных сил, заинтересованных в создании новых институтов, и долгосрочное признание каждой из них права других сил на защиту своих интересов. В этом, по мысли авторов, и состоит основа выживания инклюзивных институтов – безусловное признание их участниками абсолютной ценности плюрализма.

5. Инклюзивные и экстрактивные институты запускают сложные обратные связи, которые могут иметь как положительный («благотворная обратная связь»), так и отрицательный («порочный круг») характер.

6. Инклюзивные институты создают устойчивый долгосрочный рост благосостояния. Экстрактивные институты тоже способны запустить рост, однако он будет неустойчивым и недолгосрочным. Рост при инклюзивных институтах допускает «созидательное разрушение» и тем самым поддерживает технический прогресс и инновации. Экстрактивные институты лишь в весьма ограниченных масштабах способны запустить инновационные процессы.

7. В любом случае важнейшей предпосылкой действенности не только экстрактивных, но и инклюзивных институтов авторы считают наличие существенного уровня «централизации», который дает возможность государству распространить на всю свою территорию действие самих институтов.

Авторы категорически против концепций «исторического детерминизма» и поэтому сдержанно оценивают предсказательную силу собственной теории. Однако было интересно познакомиться с их взглядами (иногда очевидными, иногда неожиданными) на возможности экономического роста в ряде стран в ближайшие десятилетия. Так, в оптимистические прогнозы попадают, скажем, Бразилия и Ботсвана, а в пессимистические – Венесуэла и Китай. Россия, естественно, не была в центре внимания авторов, однако из сделанного ими сжатого анализа они делают пессимистический вывод в отношении нашего будущего. Не вступая в спор, отмечу, что, если бы авторы сделали более подробный анализ нашей истории за последние, скажем, сто лет, они бы обнаружили ясно просматривающееся доминирование в разные периоды экстрактивных или инклюзивных институтов. Думаю, что и те и другие периоды можно было бы легко увидеть как в нашей истории с 1917 по 1991 год, так и в новейшей истории.

При всей привлекательности интеллектуальной конструкции, созданной авторами, она не лишена некоторых слабостей. На мой взгляд, базовая логика авторов выглядит избыточно линейной, явно или неявно придавая термину «инклюзивность» неотделимую позитивную коннотацию. А ведь даже на уровне здравого смысла понятно, что затягивание перехода к инклюзивности для многих стран имело под собой исторические основания. Так, сами авторы убедительно показывают, что победа северян в гражданской войне в США хоть формально и обеспечила принятие в 1865 году поправки к Конституции, запрещающей рабство, однако на деле экстрактивные политические и экономические институты действовали на юге США еще около ста лет. Ясно, что у такого сложнейшего и длительного периода истории не могло не быть глубинных культурных, социальных и экономических причин. Да и само по себе сословное устройство большинства современных государств вплоть до XIX века тоже имело свои фундаментальные основания. Это как минимум означает, что исторически преждевременный «силовой» переход к инклюзивным институтам может иметь просто неприемлемую социально-экономическую цену. Следовательно, «инклюзивность» при всей ее естественной привлекательности нельзя возводить в абсолют. Собственно, именно это и демонстрирует нам совсем недавняя история Ирака, Ливии и Египта. Мне кажется, что тема «ловушки преждевременной инклюзивности» ждет своего исследования (авторами или их последователями), которое вполне может быть осуществлено не через разрушение, а через развитие предложенной в книге концепции.

Подводя итог, скажу, что эта книга не просто ставит вопросы, она дает ответы, которые, безусловно, привносят новое понимание причин успехов и неудач развития обществ и государств на тысячелетних исторических отрезках. Мало этого, она предлагает универсальный ключ к пониманию этих причин. При этом авторы ухитрились описать эту грандиозную задачу очень простым живым языком, практически не требующим от читателя серьезной профессиональной подготовки. Я уверен, что перевод ее на русский язык (который, на мой взгляд, выполнен очень качественно) откроет широкому кругу российских интеллектуалов новое знание о нашей стране и о мире.

А. Б. Чубайс

Предисловие

Эта книга посвящена огромному разрыву в доходах и уровне жизни, который разделяет самые богатые страны – такие как США, Великобритания и Германия, и самые бедные – страны тропической Африки, Центральной Америки и Южной Азии.

За написанием этого предисловия нас застала «арабская весна», которая началась с так называемой «жасминовой революции» в Тунисе и затронула многие страны Северной Африки и Ближнего Востока. «Жасминовую революцию» спровоцировало самосожжение уличного торговца Мохаммеда Буазизи 17 декабря 2010 года, вызвавшее возмущение и народные волнения по всей стране. Уже 14 января президент Зин эль-Абидин Бен Али, правивший Тунисом с 1987 года, был вынужден уйти в отставку, что, однако, не успокоило протестующих, а, наоборот, усилило их недовольство правящей элитой Туниса. Более того, революционные настроения распространились на соседние страны. Хосни Мубарак, железной рукой правивший Египтом в течение почти тридцати лет, был смещен со своего поста 11 февраля 2011 года. Судьбы политических режимов Бахрейна, Ливии, Сирии и Йемена были еще неизвестны, когда мы заканчивали это предисловие.

Причины народного недовольства в этих странах коренятся в бедности большинства населения. Средний египтянин зарабатывает примерно 12 % от того, что получает средний американец, а его ожидаемая продолжительность жизни на десять лет меньше. Двадцать процентов населения Египта живут и вовсе за гранью нищеты. Но хотя разница между США и Египтом весьма существенна, она все же меньше той пропасти, которая разделяет США и беднейшие страны мира, такие как Северная Корея, Сьерра-Леоне или Зимбабве, где в абсолютной, страшной нищете живет больше половины населения.

Почему Египет настолько беднее США? Что мешает ему стать богаче? Можно ли искоренить бедность в Египте или она неизбежна? Чтобы найти ответы на эти вопросы, стоит послушать, как сами египтяне объясняют свои проблемы и причины восстания против Мубарака. 24-летняя Ноха Хамед, сотрудница каирского рекламного агентства, ясно выразила свое мнение во время демонстрации на площади Тахрир: «Мы страдаем от коррупции, репрессий и плохого образования. Мы выживаем несмотря на эту коррупционную систему и хотим ее изменить». Другой участник демонстрации, двадцатилетний студент-фармацевт Мосааб эль-Шами, согласен с этим мнением: «Я надеюсь, что к концу этого года у нас будет всенародно избранное правительство, права и свободы человека будут защищены, а коррупции, которая разъедает эту страну, будет положен конец». Протестующие на площади Тахрир были единодушны в том, что правительство погрязло в коррупции, неспособно предоставить базовые услуги населению и добиться равенства возможностей для всех граждан.

Вышедших на площадь особенно возмущало отсутствие политических прав и репрессии. Бывший генеральный директор Международного агентства по атомной энергии (МАГАТЭ) египтянин Мохаммед эль-Барадеи 13 января 2011 года написал в своем «Твиттере»: «Тунис: репрессии + социальная несправедливость + отсутствие каналов для мирного изменения системы = бомба замедленного действия». Жители Египта, так же как и Туниса, были уверены, что их экономические трудности объясняются прежде всего отсутствием у них политических прав. Когда демонстранты начали выдвигать более конкретные требования, то первые двенадцать пунктов – их сформулировал программист и блогер Ваэль Халиль, один из лидеров протестующих, – оказались исключительно политическими. Такие вопросы, как повышение минимальной зарплаты, предполагалось разрешить позже.

По мнению самих египтян, проблемы, которые мешают им развиваться, – это в первую очередь неэффективное и коррумпированное правительство и неэффективные социальные структуры, которые не позволяют гражданам применить свои таланты, мастерство и образование (даже то, которое им удается получить). Экономические трудности являются прямым следствием монополизации власти узкой элитой и того, как она этой властью распоряжается. Поэтому, делают вывод египетские демонстранты, начинать надо с изменения именно политической системы.

Однако этот вывод полностью расходится с общепринятой теорией, объясняющей трудности Египта. Когда ученые и комментаторы рассуждают о том, почему Египет и подобные ему страны так бедны, они называют совершенно другие причины. Одни утверждают, что бедность Египта объясняется географическими факторами: бо́льшую часть страны занимает пустыня, почва бедна, осадков для орошения земель не хватает, и в целом климат не способствует развитию эффективного сельского хозяйства. Другие указывают на культурные традиции египтян, которые рассматриваются ими как неблагоприятные для экономического развития и накопления богатства. У египтян, по мнению этих критиков, отсутствует трудовая этика, которая позволила другим народам прийти к процветанию. Более того, египтяне в большинстве своем исповедуют ислам, а эта религия также несовместима с экономическим успехом. Наконец, третьи (таких большинство среди экономистов и специалистов по экономическим реформам) уверяют, что правители Египта просто не знают, что именно принесет их стране процветание, и расхлебывают последствия собственной ошибочной политики в прошлом. Вот если бы эти правители получили правильные советы – от правильных советников, – страна встала бы на путь процветания, уверены эти аналитики. Все эти ученые и эксперты совершенно не считают ключом к пониманию экономических проблем, стоящих перед Египтом, тот факт, что страна управляется узкой прослойкой элиты, которая обогащается за счет всего остального населения.

В этой книге мы покажем, что именно обычные египтяне, вышедшие на площадь Тахрир, а вовсе не экономисты и эксперты, оказались правы. На самом деле Египет беден именно потому, что им управляла узкая прослойка элиты, которая организовала экономику таким образом, чтобы обогащаться в ущерб всему остальному населению. Политическая власть в стране была сконцентрирована в одних руках и использовалась для того, чтобы обогащать властную элиту, например самого президента Мубарака, чье состояние оценивалось в 70 миллиардов долларов. Проигравшими в этой системе оказались простые жители Египта. И именно они, египтяне, а не посторонние, пусть и хорошо образованные наблюдатели, поняли, в чем дело.

В нашей книге мы также продемонстрируем, что подобное объяснение причин бедности страны – объяснение, которое дают сами граждане, – универсально и его можно приложить к любой бедной стране. Неважно, идет ли речь о Северной Корее, Сьерра-Леоне или Зимбабве, – мы покажем, что все бедные страны бедны по тем же причинам, что и Египет. А такие страны, как США и Великобритания, стали богатыми потому, что их граждане свергли элиту, которая контролировала власть, и создали общество, в котором политическая власть распределена значительно более равномерно, правительство подотчетно гражданам и реагирует на их требования, а экономические стимулы и возможность разбогатеть есть у широких слоев населения. Мы попытаемся объяснить, почему для того, чтобы найти истоки огромного неравенства в современном мире, нужно углубиться в прошлое и проследить динамику исторических процессов. В частности, мы увидим, что сегодня Великобритания богаче Египта потому, что в 1688 году в ней (если быть точным, то в Англии) произошла революция, которая изменила политический строй, а затем и экономику страны. Ее граждане завоевали политические права и использовали их, чтобы расширить собственные экономические возможности. Результатом стали две принципиально разные траектории политического и экономического развития у Великобритании и у Египта. Великобританию ее траектория скоро привела, в частности, к промышленной революции.

Но в Египте промышленная революция не произошла и технологии, которые она принесла человечеству, не распространились – потому что Египет в то время находился под властью Османской империи, которая управляла им примерно так же, как спустя столетия будет управлять Хосни Мубарак. Правление турок в Египте закончилось после египетского похода Наполеона (1798), но вскоре страна попала в орбиту влияния Британской колониальной империи, которая была не больше Османской заинтересована в процветании Египта. И хотя египтяне смогли в конце концов избавиться от британского владычества, как в свое время избавились от османского, а в 1952 году свергли своего короля, это все же не было похоже на «Славную революцию» в Англии: вместо того чтобы принципиально изменить политический режим в Египте, этот переворот лишь привел к власти другую группу элиты, столь же узкую и не более заинтересованную в экономическом развитии страны, чем были в этом заинтересованы турки и англичане. В результате социальная структура общества и экономическая система остались прежними, и это обрекло Египет на бедность, которая не преодолена до сих пор.

В этой книге мы увидим, как по траектории развития, подобной египетской, раз за разом начинают двигаться самые разные страны и почему лишь в некоторых случаях эта траектория сменяется на другую, восходящую – как это произошло в 1688 году в Англии и в 1789 году во Франции. Это поможет нам понять, изменилась ли ситуация в Египте сейчас и сможет ли революция, свергнувшая Мубарака, привести к созданию таких политических и экономических институтов, которые обеспечат Египту процветание. Революции, которые происходили в Египте в прошлом, не изменили ситуацию в стране, потому что те, кто в результате приходил к власти, просто занимали место свергнутой элиты и воссоздавали систему самообогащения за счет всех остальных жителей.

Обычным гражданам и в самом деле непросто сосредоточить реальную власть в своих руках и изменить экономическую систему в стране. Однако это возможно, и мы увидим, как это получалось, причем не только в Англии, Франции или США, но и в Японии, Ботсване и Бразилии. Изменение политического режима – вот где ключ к выходу из бедности и, в конечном счете, ключ к процветанию. В Египте есть признаки именно такой политической трансформации. Вот что говорит Реда Метвали, еще один протестующий на площади Тахрир: «Сейчас здесь собрались вместе мусульмане и христиане, молодые и старые, и все они идут к одной общей цели». Как мы увидим в дальнейшем, именно подобное широкое общественное движение становилось мотором успешных политических трансформаций. Если мы поймем, где и почему удавались эти трансформации, мы сможем лучше оценить потенциал сегодняшних революционных событий – вернется ли после них все на круги своя, как не раз бывало в прошлом, или система принципиально изменится и принесет успех и процветание миллионам людей.

Дарон Аджемоглу, Джеймс А. Робинсон

Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветания и нищеты

Посвящается Арде и Асу - Д. А.

Para María Angélica, mi vida y mi alma - Дж. Р.

Daron Acemoglu, James A. Robinson

WHY NATIONS FAIL

The Origins of Power, Prosperity, and Poverty

Фото на задней стороне обложки: MIT Economics / L. Barry Hetherington Svein, Inge Meland

Предисловие к русскому изданию

Открытая вами книга - безусловно, один из наиболее значительных экономических трудов последнего десятилетия. Не уверен, что именно я - человек, давно не занимавшийся профессионально экономической наукой, - наиболее удачный кандидат на авторство предисловия к ней. Все, что я смогу написать здесь, будет, вероятно, субъективно и пропущено через собственный практический опыт. Так сложилось, что мне в течение целого десятилетия российской истории пришлось принимать активное участие в масштабных социальных, экономических и политических преобразованиях в нашей стране. Поэтому могу отнести себя скорее к числу потребителей научного знания в этой сфере.

Меня крайне интересует разворачивающаяся в мировой обществоведческой мысли фундаментальная дискуссия - почему одни страны процветают в экономическом отношении, а другие нет. Если посмотреть список тем, за которые их авторы были награждены Нобелевскими премиями по экономике в последние пятнадцать лет, то ничего близкого к названной мной теме там не увидишь. Тем не менее мне кажется, что именно эта проблема в каком-то смысле является вершиной экономического знания. Ведь для того, чтобы замахнуться на нее, необходимо профессиональное знание истории народов на всех пяти континентах как минимум за последние 10 тысяч лет. Помимо этого, нужно глубоко осмыслить самые современные достижения экономической науки, этнографии, социологии, биологии, философии, культурологии, демографии, политологии и еще нескольких самостоятельных сфер научных знаний. Неплохо еще и владеть хотя бы базовыми технологическими трендами, понимать отраслевые взаимосвязи от средневековой до современной экономики. Но спрос на результаты здесь настолько велик, что в этой сфере сформировалось несколько школ научной мысли. Не претендуя на полноту знаний, я бы описал их в следующем виде.

Географический детерминизм. Суть позиции его сторонников состоит в том, что наиболее значимым фактором, определяющим долгосрочные тренды странового экономического развития, является географическое положение. Вероятно, сюда же следует отнести и климатический фактор, поскольку по понятным причинам на столетних или даже тысячелетних исторических отрезках эти два фактора жестко связаны между собой. К наиболее серьезным сторонникам этого подхода относятся Джаред Даймонд, книга которого «Ружья, микробы и сталь: судьбы человеческих обществ», переведенная в 2009 году на русский язык, имела в нашей стране большой успех. К этой же школе авторы настоящей книги относят Джеффри Сакса. Вполне справедливо, на мой взгляд, основоположником этого подхода они называют Монтескье, который прямо писал о влиянии климата на законы. Надо сказать, что серьезность этой школы в глазах профессиональных российских читателей была несколько подорвана одним ее российским же последователем, пытавшимся понять, почему Россия не Америка. Однако я бы не стал из-за одного графомана уничижительно судить о целой школе, хотя никак не могу отнести себя к ее последователям.

Другая научная школа - культурный детерминизм, суть которой наиболее афористично сформулирована одним из ведущих ее российских последователей Андреем Кончаловским: «Культура - это судьба». Думаю, что основоположником этой школы следует считать Макса Вебера с его главной научной работой «Протестантская этика и дух капитализма». И хотя сегодня, на фоне недавнего острого и еще не завершенного кризиса в отношениях Севера и Юга Европы, идеи его книги оказались заново востребованы, мне кажется гораздо более важной не столько собственно протестантская компонента его труда, сколько базовая идея о значимости самих культурных ценностей и традиций для экономического развития, уровня благосостояния и, собственно, судеб народов. Эта система взглядов в последние два десятилетия переживает бурный ренессанс, особенно после ставшего классическим труда Сэмюела Хантингтона «Столкновение цивилизаций» 1993 года. Работы Мариано Грандоны, Лоуренса Харрисона (особенно недавно переведенная на русский язык «Евреи, конфуцианцы и протестанты: культурный капитал и конец мультикультурализма») просто сметают убогие рамки политкорректности и, несомненно, выдвигают школу культурного детерминизма в число наиболее передовых и ярких.

Вероятно, поэтому для авторов настоящего труда именно школа культурного детерминизма является, как мне кажется, наиболее серьезным оппонентом. Они сами, относя себя к числу сторонников институциональной школы, многократно в тексте своей работы возвращаются к спору с «культурными детерминистами». Но и у самих институционалистов, как известно, великие учителя - неслучайно одной из основополагающих категорий, на которой базируются логические построения этой книги, является введенное в научный оборот Шумпетером «созидательное разрушение».

Но есть еще одна школа с не менее богатыми научными корнями, которая исходит из того, что основным фактором, определяющим и уровень развития общества, и степень зрелости его политических институтов, является собственно уровень экономического развития. С точки зрения ее сторонников, именно экономика и ее материальная основа определяют тренды социально-политического развития. Этот подход объединяет авторов, имеющих иногда диаметрально противоположные политические взгляды. Достаточно назвать, скажем, основоположника марксизма и Егора Гайдара - теоретика и практика наиболее масштабного в истории перехода от социализма к капитализму. По Марксу, как мы помним, именно развитие производительных сил должно с неизбежностью привести к смене общественно-экономических формаций. А у Гайдара в его важнейшем, с моей точки зрения, труде «Долгое время» целая глава посвящена экономическому детерминизму и опыту ХХ века. Представление о том, что появление среднего класса в современных обществах формирует спрос на демократию и создает базу ее устойчивости, весьма распространено как в научной среде, так и далеко за ее пределами. К сожалению, по непонятным мне причинам авторы настоящего труда практически не уделили внимания этой научной школе.

На этом можно было бы закончить перечень школ, но у авторов описана еще одна - «школа невежества», как они ее называют. Базовая идея - власти принимают ошибочные решения просто от отсутствия необходимых знаний. Конечно, оспаривать тезис о необходимости профессиональных знаний в управлении государством бессмысленно, однако, на мой взгляд, это настолько банально, что вряд ли стоит всерьез доказывать эту необходимость. В этом вопросе я бы точно согласился с авторами монографии, которые поместили описание этой школы в главу под названием «Теории, которые не работают».

На этом, как мы видим, весьма основательно вспаханном научном поле с фундаментальными научными корнями и бурным развитием в последние полтора-два десятилетия совсем не просто совершить самостоятельный прорыв. Если из моего описания у кого-то сложится впечатление, что авторы просто обозначили свое место на нем, отнеся свою работу к институциональной школе, то это, конечно, не так. Книга, вне всякого сомнения, продвигает вперед и саму институциональную школу, и в целом научные исследования в этой сфере. Сами по себе введенные авторами категории экстрактивных и инклюзивных институтов содержат и научную новизну, и, вероятно, определенную предсказательную силу. Интуитивная «понятность» этих терминов никак не снижает уровень фундаментальности основанных на них теоретических конструкций. Авторам удалось преодолеть именно то, что и является основной сложностью подобного рода исследований, и предложить язык, который позволяет содержательно вскрыть и описать причины процветания народов и стран на историческом отрезке около 10 тысяч лет и с географическим разбросом на все пять континентов. Как это ни парадоксально, но предлагаемые ими описания причин относительного успеха британской колонизации Северной Америки и относительного неуспеха португальской и испанской колонизации Южной и Латинской Америки выглядят не менее убедительно, чем анализ причин удачи Славной революции Вильгельма Оранского в Англии в 1688 году или неудач Северной Кореи в наши дни. И хотя логика авторов, как было сказано, базируется на введенных ими категориях инклюзивных и экстрактивных политических и экономических институтов, но она, конечно же, не исчерпывается ими. Если позволительно автору предисловия существенно упростить суть изложенной в книге концепции, она выглядит примерно так.

Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон. Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветание и нищеты/ Daron Acemoglu and James Robinson. Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty.

Эта книга вышла в русском переводе, но я читал ее на английском, поэтому все цитаты и термины из книги в моем переводе.

Кстати, а почему переводчики так исказили название книги? Чем плохо название: «Почему нации терпят неудачу (или по-простому, почему они проваливаются?)

Дарон Аджемоглу, один из авторов, в 2014г. должен был войти в т.н. Совет реформ при президенте Украины, вместе с Бендукидзе. Очень жаль, что этого не произошло. Хотя книга меня не убедила, все же человек, отстаивающий расширение прав граждан и экономических свобод был бы в Совете реформ на своем месте.

Если кратко передать содержание этой обширной книги (529 стр.), получится 4 тезиса:

1. Нации проваливаются из-за экстрактивных институтов, которые препятствуют вовлечению всего народа в принятие важнейших политических и экономических решений. Суд, в котором добиться своего могут только привилегированные слои, благодаря взяткам или несовершенному законодательству - пример такого экстрактивного института.
2. Экстрактивные институты могут генерировать ограниченное благосостояние, распределяя его среди небольшой верхушки. Кром того, Э.и. стремятся к созданию монополий. Поэтому э.и. естественны, логичны и широко распространены в истории. (149)
3. Единственная возможность изменить эти институты - заставить (to force) элиты создать более плюралистические или инклюзивные институты.
4. Именно заставить, потому что элиты никогда не отдают свои права добровольно.

Разумеется, этот метод не может быть назван строго научным. Всегда найдутся примеры, которые будут противоречить основной теории авторов. Например, Чехия. В составе Австро-Венгерской империи Чехия была самой развитой и богатой ее частью. Чехословакия была одной из самых преуспевающих страной Варшавского договора, уступая, пожалуй, только ГДР. Наконец, Чехия - самая богатая страна из всех постсоциалистических. В чем дело? Неужели институты Чехии намного лучше, скажем, венгерских или польских?

Вторая проблема - авторы нигде не дают ясного и непротиворечивого определения экстрактивных институтов. Скажем, авторы рассуждают о китайских институтах как о преимущественно экстрактивных. Они приходят к выводу, что «Китай достиг впечатляющих успехов не благодаря э.и., а вопреки им». (443) Но в действительности монополия коммунистической партии на верховную власть в стране не делает все китайские институты заведомо экстрактивными. Если провести исследование, скажем, судебных систем Китая, Индии, Бразилии и России, вполне может оказаться, что китайская судебная система - самая инклюзивная, если пользоваться терминологией авторов, т.е. обеспечивающая максимальную справедливость в этой четверке стран. То же может оказаться и с правами собственности - этим важнейшим институтом современного общества, повторимся, если бы исследования по обеспечению прав собственности были проведены. Поэтому гипотеза о преимущественной экстрактивности китайских институтов повисает в воздухе, как и вывод о впечатляющих достижениях Китая вопреки э.и.

Когда-то Великобритания и Египет имели сравнимые показатели по уровню жизни. Однако теперь Великобритания - преуспевающая страна, а Египет - страна бедная и сотрясаемая социальными катаклизмами. Чтобы понять, почему Британия богаче Египта, надо обратиться к истории. 1688 год - вот точка расхождения между Британией и Египтом. В этот год на Туманном Альбионе произошла революция, трансформировавшая политику и, следовательно, экономику нации. Люди получили больше прав и экономических возможностей. В Египте тоже происходили революции, которые, впрочем, ничего хорошего не принесли. Примерно такими сопоставлениями и экскурсами в историю наполнена вся книга.

Единственная возможность изменить эти институты - заставить (to force) элиты создать более плюралистические институты. Авторы подчеркивают, что элиты нигде не преподносили массам демократию добровольно, а массы принудительно отбирали право участвовать в принятии решений у элит. Скажем, Великая Французская Революция принесла много бед и страданий, но благодаря ей Франция и вместе с ней еще половина Европы высвободились из оков экстрактивных институтов и пошли по пути прогресса, в то время как Российская, Австро-Венгерская и Оттоманская империи остались законсервированными, чтобы продемонстрировать миру свою несостоятельность во время ПМВ.

Стоит ли читать книгу? Да, стоит, пропуская многочисленные и обширные экскурсы в историю Древнего Рима, Венецианской республики, Оттоманской империи и т.д. Об этих странах и эпохах многое можно узнать из лучших источников, тем более что поставленных целей авторы не достигают.

Новая книга от известных западных политэкономистов со вступительной статей Чубайса дает верное направление к разгадке этой тайны

Прочитав нашумевший мировой бестселлер , экономический обозреватель интернет-газеты «Реальное время» Альберт Бикбов отмечает, что в поистине грандиозной работе содержатся очень здравые идеи относительно вечной проблемы экономического роста, и горячо рекомендует ее к прочтению.

Вечная проблема экономики

Еще в Библии, в Ветхом Завете, сказано: «Род приходит и род уходит, а земля пребывает вовеки». Текущий социально-экономический кризис рано или поздно завершится, кризисы ведь приходят и уходят, но для экономистов проблема экономического роста - это и есть как раз та «незыблемая земля», та проблема, которая вечна. И решить ее за всю историю человечества в виде готового, а самое главное, гарантированного рецепта еще никому не удалось. Проблема экономического роста - самый главный вопрос на сегодняшний день в экономической науке. Как метко заметил лауреат Нобелевской премии по экономике Роберт Лукас: «Однажды задумавшись над вопросами экономического роста, экономисту сложно думать о чем-нибудь еще».

Отчасти понять, куда двигаться и как, нам помогает многовековой опыт человечества. Ее величество История позволяет нам увидеть плоды экономических и социальных экспериментов, масштабно проведенных, так сказать, в «естественных условиях». А раз видны плоды, то нетрудно и увидеть закономерности экономического роста. Но какая это трудная задача!

Ведь для того, чтобы замахнуться на нее, необходимо профессиональное знание истории народов на всех пяти континентах как минимум за последние 10 тысяч лет. Помимо этого, нужно глубоко осмыслить самые современные достижения экономической науки, этнографии, социологии, биологии, философии, культурологии, демографии, политологии и еще нескольких самостоятельных сфер научных знаний. Неплохо еще и владеть хотя бы базовыми технологическими трендами, понимать отраслевые взаимосвязи от средневековой до современной экономики.

Поэтому неудивительно, что любой прорыв в этой области безусловно достоин самого пристального рассмотрения.

Среди коллег Дарон характеризуется как «сверхчеловек» в силу потрясающих научных способностей, а про его труды высказываются: «Это хай-тек экономической науки». Фото mit.edu

Почему нации падают?

Таким прорывом стала изданная в США в 2012 году книга Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty (Crown Business, New York, 2012).

Ее авторы - профессор экономики Массачусетского технологического института Дарон Аджемоглу (Daron Acemoglu) и гарвардский политолог профессор Джеймс Робинсон (James A. Robinson). Это действительно выдающиеся ученые - так, например, Дарон Аджемоглу в январе 2016 года вновь в который раз возглавил рейтинг самых влиятельных экономистов мира согласно интернет-проекту «Исследовательские статьи по экономике» (RePEc), опередив всех нобелевских лауреатов по экономике.

Родился и вырос Аджемоглу в Турции, в Стамбуле, в семье армянского происхождения. Высшее экономическое образование получил в Великобритании, потом преподавал в Лондонской школе экономики. В настоящее время - профессор Массачусетского технологического института. Признан крупнейшим специалистом в области современной политической экономии и экономики развития.

В 2005-м Дарон стал лауреатом премии Джона Бейтса Кларка (John Bates Clark Award); приз этот вручается самому выдающемуся американскому экономисту младше 40 лет и по престижности уступает лишь Нобелевской премии. Нобелевку пока не присуждают в силу его возраста (а ему всего 48 лет, что по нобелевским меркам почти младенчество). Среди коллег Дарон характеризуется как «сверхчеловек» в силу потрясающих научных способностей, а про его труды высказываются: «Это хай-тек экономической науки». Один из лучших теоретиков экономики, Нобелевский лауреат Роберт Солоу публично отзывался об одном из трудов Дарона так: «Рядом с этим [учебником Аджемоглу по теории роста Introduction to Modern Economic Growth] я чувствую себя так, как, наверное, чувствовали бы себя братья Райт рядом с современным авиалайнером».

Книга Why Nations Fail мгновенно стала мировым бестселлером и получила множество хвалебных отзывов от коллег с мировым именем, включая и впечатляющую когорту нобелевских лауреатов.

Как заметил один из ведущих экономистов России Константин Сонин: «Это, надо сказать, не просто выдающаяся книга – похоже, она попадет в число таких книг, которые, как книги Смита, Рикардо, Фишера, Самуэльсона, Шеллинга, реально меняют мир. То есть через 100 лет в истории экономической мысли будет глава «Теория Аджемоглу и Робинсона». Я сам, понятно, могу быть пристрастен, но в данном случае можно судить хотя бы по влиянию: из серьезных книг по экономике, написанных крупными учеными, на книжные стенды аэропортов попадают единицы».

Восторженных отзывов действительно очень много, часто эту книгу называют новой «парадигмой мышления всего западного истеблишмента». Тем интереснее она для нас.

Через 3 года с момента издания, в 2015 году, книга Why Nations Fail дошла и до России. Но и здесь не обошлось без интриги: сначала данную книгу на русском языке просто не допустили в свободную продажу - весь тираж был заказан в издательстве АСТ Сбербанком РФ, а затем и изъят банком. Кроме верхушки Сбербанка печатную версию книги удалось заполучить тем немногим счастливчикам, кто попал на семинар Германа Грефа на Петербургском экономическом форуме 18 июня 2015 года.

Но в канун 2016 года издательство АСТ неожиданно сделало щедрый подарок, выставив книгу в свободную продажу с тиражом в 3 тыс. экземпляров на всю Россию. Более того, даже с предисловием «великого и ужасного» Чубайса А. Б.!

Итак, знакомьтесь с этой книгой в русском переводе : «Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветания и нищеты», 2015, 693 страницы.

В казанских магазинах все еще продается, цены тоже божеские - около 700 рублей за книжку, так что спешите (ибо тираж маленький на такую большую страну).

Сначала данную книгу на русском языке просто не допустили в свободную продажу - весь тираж был заказан в издательстве АСТ Сбербанком РФ. Фото avito.ru

Мировой политэкономический бестселлер

В книге поражает масштаб охвата событий: читатель постоянно перемещается из одной исторической эпохи в другую, с одного континента на другой, из одной страны в другую. Колониальное прошлое многих государств тесно переплетено с сегодняшним временем, а корни экономических успехов стран-лидеров нашего мира уходят в глубины веков. Огромное количество исторических кейсов. Читая книгу, чувствуешь себя путешественником в машине времени.

Еще одно несомненное достоинство книги – это намеренно сделанное упрощение основных идей, очень ясный и не лишенный художественного вкуса текст. Авторы намеренно писали ее как бестселлер, который должен быть понятен даже домохозяйке. Никакой математики и сложной экономики. А ведь тот же Дарон Аджемоглу обычно пишет так, что понять его могут только люди с очень хорошей математической и экономической подготовкой. Если копать глубже, то под внешне простым текстом этой книги прячется множество сложных политэкономических теорий. Здесь и модели расширения политической франшизы, и модели клептократии и олигархического общества, и модель устойчивости неэффективных режимов, и т.д., и т.п.). Но «упаковано» это настолько мастерски, что большинство изложенных идей кажутся очень легкими для понимания.

Если очень сжато пересказать всю книгу, то это можно сделать тремя словами: «Институты решают все». Никаких иных объяснений развития или отсталости (с позиции климата, географии, культуры и т.д.) просто-напросто нет.

В последнее время в продвинутых западных экономических исследованиях появилась тенденция делать упор не на чисто экономические факторы, а на распределение власти в обществе, организацию насилия - на все, что подразумевается под понятием «политические институты». Одним словом, торжествует самый что ни на есть марксистский подход к историческим изменениям. Такая неразрывная связь экономики и политики дает немалую пищу для размышлений и очень точно объясняет реально сложившуюся историю успеха или поражения тех или иных стран.

Чубайс совершил довольно странный поступок: в предисловии к книге он сжато изложил ее основное содержание. Фото kremlin.ru

Анатолий Борисович Чубайс совершил довольно странный поступок: в предисловии к книге он сжато (непонятно только, зачем) изложил ее основное содержание:

  1. В течение длительного времени (десятилетия, столетия, а иногда и тысячелетия) народы накапливают незначительные изменения в уровне сложности общества и действующих в нем социальных механизмов, которые могут несильно отличаться даже у соседних в географическом отношении народов.
  2. В какой-то исторический момент происходит масштабное изменение внешней среды (например, географические открытия создают колоссальные торговые возможности, или, скажем, высадившиеся на новых землях колонисты сталкиваются с абсолютно новой природной, климатической и этнографической средой).
  3. Какие-то общества оказываются способны не просто принять эти вызовы, а адаптировать, встроить их в свою культуру через рождающиеся в этот момент инклюзивные институты, а для других этот же процесс освоения идет через усиление ранее существовавших экстрактивных институтов. Так начинается дивергенция – расхождение близких по уровню развития, иногда соседних, государств на разные исторические траектории. Далеко не всегда сразу очевидно, какой из вариантов дает долгосрочный результат. Скажем, испанская колонизация Латинской Америки привела к мощному потоку золота в страну, в отличие от английской колонизации Северной Америки. Однако именно этот поток золота и усилил экстрактивность испанского государства, а отрыв богатеющей испанской короны (обладавшей, как мы сказали бы сейчас, монополией внешней торговли) от иных сословий и стал «началом заката» средневековой испанской монархии.
  4. Само по себе зарождение инклюзивных институтов требует совпадения нескольких предпосылок в единственно правильный исторический момент времени («точка перелома»). Главная из этих предпосылок – наличие широкой коалиции разнородных сил, заинтересованных в создании новых институтов, и долгосрочное признание каждой из них права других сил на защиту своих интересов. В этом, по мысли авторов, и состоит основа выживания инклюзивных институтов – безусловное признание их участниками абсолютной ценности плюрализма.
  5. Инклюзивные и экстрактивные институты запускают сложные обратные связи, которые могут иметь как положительный («благотворная обратная связь»), так и отрицательный («порочный круг») характер.
  6. Инклюзивные институты создают устойчивый долгосрочный рост благосостояния. Экстрактивные институты тоже способны запустить рост, однако он будет неустойчивым и недолгосрочным. Рост при инклюзивных институтах допускает «созидательное разрушение» и тем самым поддерживает технический прогресс и инновации. Экстрактивные институты лишь в весьма ограниченных масштабах способны запустить инновационные процессы.
  7. В любом случае важнейшей предпосылкой действенности не только экстрактивных, но и инклюзивных институтов авторы считают наличие существенного уровня «централизации», который дает возможность государству распространить на всю свою территорию действие самих институтов .

Экстрактивный или инклюзивный?

Конечно, требуется расшифровка понятий инклюзивных и экстрактивных политических и экономических институтов. Предоставим слово самим авторам:

«Каждое общество живет по экономическим и политическим правилам [институтам, – прим. ред.], которые поддерживаются государством и - коллективно - всеми гражданами.

Экономические институты определяют экономические стимулы: для получения образования, для инвестиций, для придумывания и внедрения инноваций и так далее. Выработка экономических институтов и правил происходит в ходе политического процесса, особенности которого, в свою очередь, зависят от институтов политических. Например, от политических институтов зависит, могут ли граждане контролировать политиков и влиять на принимаемые ими решения.

Иначе говоря, будут ли политики (пусть и с оговорками) действовать в интересах и по поручению граждан, или они смогут использовать власть, вверенную им обществом (а то и узурпированную ими), для собственного обогащения и проведения политики, которая выгодна только им, но совершенно невыгодна избирателям. Эти политические институты включают как составную часть конституцию и политический строй (например, демократический), но не ограничиваются ими. Они также включают способность государства регулировать общественные процессы.

Не менее важно рассмотреть в более широком контексте, как именно власть распределена в обществе: каковы возможности различных групп граждан ставить общие цели и добиваться их, а с другой стороны - ограничивать другие группы граждан в достижении их целей.

Институты влияют на поведение и стимулы людей, от них зависит успех или крах страны. Личный талант важен на любой ступеньке общества, но даже он требует институциональных условий, чтобы он мог быть реализован. Билл Гейтс, так же как другие легендарные фигуры из мира информационных технологий (например, Пол Аллен, Стив Баллмер, Стив Джобс, Ларри Пейдж, Сергей Брин или Джефф Безос), обладал огромным талантом и амбициями. Но и он реагировал на стимулы. Система школьного образования позволила Гейтсу и ему подобным получить уникальные навыки, которые помогли им реализовать свой талант. Экономические институты позволили всем им легко основать свои компании, не сталкиваясь при этом с непреодолимыми барьерами. Эти же институты обеспечили первоначальное финансирование их проектов. Американский рынок труда позволил им найти и нанять квалифицированных специалистов, а относительно конкурентная рыночная среда позволила построить бизнес и донести товар до покупателя. Эти предприниматели с самого начала были уверены, что их мечты могут реализоваться: они могли рассчитывать на институты и гарантированное ими верховенство права; они могли не опасаться за свои авторские права. Наконец, политические институты обеспечили стабильность и преемственность.

Эти предприниматели с самого начала были уверены, что их мечты могут реализоваться: они могли рассчитывать на институты и гарантированное ими верховенство права. Фото microsoft.com (Билл Гейтс)

То есть, во-первых, гарантировали, что к власти не придет диктатор и не изменит правила игры, не экспроприирует их состояние, не посадит их в тюрьму, не сможет угрожать их жизни и собственности.

Во-вторых, институты гарантировали, что никакие партикулярные интересы не смогут направить государственную политику в сторону экономической катастрофы. Иными словами, поскольку государственная власть является одновременно ограниченной и достаточно широко распределенной между различными общественными группами, могут появиться и развиваться экономические институты, способствующие процветанию.

Экономические институты, подобные тем, что существуют в США или Южной Корее, мы назовем инклюзивными. Они разрешают и, более того, стимулируют участие больших групп населения в экономической активности, а это позволяет наилучшим образом использовать их таланты и навыки, при этом оставляя право выбора - где именно работать и что именно покупать - за каждым отдельным человеком. Частью инклюзивных институтов обязательно являются защищенные права частной собственности, беспристрастная система правосудия и равные возможности для участия всех граждан в экономической активности; эти институты должны также обеспечивать свободный вход на рынок для новых компаний и свободный выбор профессии и карьеры для всех граждан.

Различия между севером и югом Кореи или между США и Латинской Америкой иллюстрируют фундаментальный принцип. Инклюзивные институты способствуют экономическому росту, повышению производительности труда и процветанию».

Понятно, что экстрактивные институты прямо противоположны инклюзивным.

«Страны, в которых действуют экстрактивные экономические институты, опирающиеся на тормозящие (или вовсе останавливающие) экономический рост политические институты, рано или поздно терпят крах и гибнут. Именно поэтому политический процесс выбора институтов является центральным для понимания того, почему одни страны добиваются успеха, а другие терпят крах. Мы должны понять, почему в некоторых странах политические процессы приводят к созданию инклюзивных институтов, способствующих росту экономики, тогда как в большинстве стран мира на протяжении всей истории человечества политические процессы вели и ведут к ровно противоположному результату: утверждению экстрактивных институтов, мешающих экономике расти.

Это недовольство имело свою - и, к сожалению, убедительную - логику. Экономический рост и технологические инновации создаются в результате процесса, который великий экономист Джозеф Шумпетер называл «созидательным разрушением». В ходе этого процесса старые технологии заменяются новыми; новые сектора экономики привлекают ресурсы за счет старых; новые компании вытесняют признанных ранее лидеров. Новые технологии делают старое оборудование и навыки обращения с ним ненужными. Таким образом, инклюзивные институты и экономический рост, который они подстегивают, порождают как победителей, так и проигравших, как среди экономических, так и среди политических игроков. Боязнь созидательного разрушения часто лежит в основе сопротивления созданию инклюзивных экономических и политических институтов».

Между 1928 и 1960 годами национальный доход СССР рос на 6% в год - по-видимому, мировой рекорд того времени. Фото nstarikov.ru

«Сталинская индустриализация была лишь одним из возможных - и крайне жестоким - способом реализации этого потенциала. Принуждая массы бедных, занятых в низкопроизводительном хозяйстве крестьян перебираться в города для работы на заводах, Сталин добился резкого повышения производительности труда даже с учетом того, что сами эти заводы были организованы весьма неэффективно. Между 1928 и 1960 годами национальный доход СССР рос на 6% в год - по-видимому, мировой рекорд того времени. Этот быстрый рост произошел не в силу технологических прорывов, а только благодаря более эффективному распределению трудовых ресурсов и государственным инвестициям в новые заводы и фабрики.

Самый же распространенный учебник по экономике, написанный Полом Самуэльсоном, лауреатом Нобелевской премии по экономике, предсказывал грядущее доминирование СССР в экономике. В издании 1961 года говорилось, что национальный доход Советского Союза превзойдет национальный доход США если не к 1984 году, то уж точно к 1997-му. В издании 1980 года предсказание мало изменилось, разве что сроки были сдвинуты до 2002 или 2012 года.

К 1970-м годам рост почти остановился. Главный урок, который можно из этого извлечь, состоит в том, что экстрактивные институты не могут поддерживать непрерывные технологические инновации: этому препятствует как отсутствие экономических стимулов, так и сопротивление элит».

Великое китайское замедление

«Хотя китайские экономические институты сегодня несравнимо более инклюзивны, чем три десятилетия назад, Китай - это пример экономического роста в условиях экстрактивности. Несмотря на акцент на инновациях и технологиях, китайский рост базируется на усвоении существующих технологий и быстрых инвестициях, а не на созидательном разрушении. Важным аспектом экономической ситуации остается то, что права собственности в Китае до сих пор недостаточно защищены. Время от времени у каких-нибудь бизнесменов отбирают их собственность. Мобильность рабочей силы жестко регулируется, и самое базовое право собственности - право продавать собственный труд по собственному усмотрению - все еще соблюдается не в полной мере.

Из-за партийного контроля над экономическими институтами возможности созидательного разрушения жестко ограничены, и ситуация не изменится без радикальных реформ политических институтов. Как и в свое время в Советском Союзе, в Китае экстрактивный экономический рост был облегчен тем, что стране надо было очень многое наверстать. Доход на душу населения в Китае все еще нельзя сопоставить с американскими или западноевропейскими стандартами. Конечно, китайский рост значительно более диверсифицирован, чем когда-то советский, он происходит не только в области вооружений или в тяжелой индустрии, а китайские бизнесмены демонстрируют достаточную степень предприимчивости. И все-таки этот рост выдохнется, если экстрактивные политические институты не будут заменены на инклюзивные. А пока последние остаются экстрактивными, китайский экономический рост будет ограниченным, как это было во многих подобных случаях.

Важным аспектом экономической ситуации остается то, что права собственности в Китае до сих пор недостаточно защищены. Фото top.rbk.ru

В случае Китая процесс роста, основанного на «догоняющем» эффекте, на импорте иностранных технологий и экспорте низкотехнологичной промышленной продукции, продлится еще какое-то время.

И тем не менее он закончится - по крайней мере тогда, когда Китай достигнет уровня жизни, сравнимого со среднеразвитыми странами переходной экономики. Наиболее вероятным сценарием здесь можно считать сохранение власти в руках Коммунистической партии и крепнущей экономической элиты Китая в течение ближайших десятилетий. В таком случае опыт истории и наша теория подсказывают, что экономического роста с созидательным разрушением и реальными инновациями так и не наступит, а выдающиеся показатели китайского роста начнут снижаться».

Если подытоживать вышесказанное, то книга «Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветания и нищеты» Дарона Аджемоглу и Джеймса Робинсона – это одна из вещей, формирующих мировоззрение, которую определенно стоит прочесть каждому. Искренне и горячо рекомендую: must read!

Бикбов Альберт

Несколько слов о книге , предлагаемой как альтернатива тезису .

Рассматривая различные причины, влияющие на благосостояние стран, авторы отвергают как неработающие, такие причины как географическое положение , влияние культуры и образования населения , и делают категорический вывод - путь к процветанию лежит через решение базовых политических проблем. И хотя эти проблемы авторы почему-то называют политическими, на самом деле они сводят их к экономическим институтам.

Цитата:
«Экономические институты , подобные тем, что существуют в США или Южной Корее, мы назовем инклюзивными . Они разрешают и, более того, стимулируют участие больших групп населения в экономической активности, а это позволяет наилучшим образом использовать их таланты и навыки, при этом оставляя право выбора - где именно работать и что именно покупать - за каждым отдельным человеком. Частью инклюзивных институтов обязательно являются защищенные права частной собственности, беспристрастная система правосудия и равные возможности для участия всех граждан в экономической активности».

Кроме того, авторы указывают на важность доступности и мотивации получения образования.
Защищенные права частной собственности и стремление населения к получению образования являются центральными элементами инклюзивных институтов .
Подчеркнем: частная собственность, справедливый суд, равные для всех права, стремление к образованию.
Но это же и есть главные элементы западной (протестантской) культуры. И полная противоположность восточной - православно-исламской культуре.

Можно использовать разную терминологию, называть это инклюзивными, политическими, экономическими или какими-либо ещё институтами, но суть сводится к одному - к культуре населения. Вопрос остается только в том, как она эта культура населению прививается. Или в результате культурно-социальных традиций и религии, как это произошло в протестантско-католической Европе. Или путем экономических реформ, как это происходит в странах Юго-Восточной Азии, в исламских монархиях и других странах.

Там, где культура населения соответствует требованиям инклюзивных институтов, там эти институты возникают автоматически и именно протестантские страны первыми достигли процветания и возглавляют все рейтинги.

Там, где нет этих культурных традиций, там инклюзивные институты нужно прививать и, как правило, силой, авторитарным путем. Культуру населения изменить не просто, на это требуется время, понимание необходимости и политическая воля власти. Лучший способ изменить культуру населения это экономические реформы. Получив частную собственность и гарантии её неприкосновенности, человек сам поймет и необходимость образования, и необходимость уважения прав других и прочие элементы западной (протестантской) культуры.

Как называть эту культуру западной, протестантской, инклюзивной или, как я предпочитаю, демократической, это дело вкуса. Когда у населения есть эта культура, то политический строй в виде демократии является гарантией от резких и длительных отклонений от этой культуры. Хотя бывают и исключения - фашизм и коммунизм в протестантской Европе. Причем переход к авторитаризму может быть демократическим путем и очень быстрым, а вот возврат авторитарным и долгим , в зависимости от срока авторитаризма. Но именно культурные традиции позволили этим странам быстро вернуться к демократии после крушения этих режимов.

Труднее дело обстоит с внедрением демократии в странах с восточной, или по терминологии авторов экстрактивной, или в моей терминологии - авторитарной культурой. Подавляющее большинство попыток сначала внедрить демократию, а потом экономические реформы, или их одновременное внедрение, заканчивались крахом. И возвратом, рано или поздно, к авторитаризму. И только, когда сначала проводились реформы с целью создания инклюзивных (демократических) институтов в экономике, страны добивались и добиваются стабильного долгосрочного успеха. Причем подчеркну, эти реформы проводятся, авторитарными, не демократическими методами.

И причем здесь политические проблемы, как пишут авторы? При демократической (инклюзивной) культуре населения, демократия возникает естественным путем как власть равноправных собственников и является гарантией от резких и длительных отклонений. При авторитарной (экстрактивной) культуре населения переход к демократии происходит плавно, путем предварительного создания в обществе класса собственников и демократических (инклюзивных) традиций в экономике . В условиях переходного периода роль политики, а чаще одного политика, как это и бывает в авторитарных режимах, огромна.

Спор о том, что первично экономика или культура, подобен спору о курице и яйце . Если есть правильная культура, экономика появляется естественным путем. Если есть правильная экономика - со временем появится и соответствующая культура. А вот если нет ни того, ни другого, то тут и требуется политика. Но политика, обремененная пониманием, что нужно делать и в какой последовательности.

В качестве возражения тезису о первичности культуры, часто приводят примеры Германии и Кореи. На мой взгляд это не возражение, а подтверждение важности именно культуры. Авторитарный режим может повести страну в разных направлениях, что мы и видим в Корее и видели в Германии. Но именно, не растраченный культурный капитал немцев, как впоследствии стран Балтии и Восточный Европы, позволил им быстро вернуться к демократическим формам правления после крушения фашизма и коммунизма. Заметим, не без авторитарного вмешательства Запада.
А в Корее авторитарные режимы продолжают вести страну в разных направлениях. В Южной Корее к процветанию, и до недавнего времени, абсолютно авторитарным путем. В Северной - еще более авторитарным к загниванию. В Южной Корее прививают демократическую культуру, в Северной усугубляют авторитарную.

Если обратиться к примерам «экономических чудес», когда современные экономики совершали бурный рост, то мы увидим, что у всех чудес были авторитарные отцы:
генерал Аугусто Пиночет (Чили), Ли Куан Ю (Сингапур), генерал Дуглас Макартур, (Япония), генерал Джордж Маршалл (Германия), генералы Пак Чонхи, Чон Ду Хван и Ро Дэ У (Южная Корея, генералиссимус Франсиско Франко (Испания), КПК и Дэн Сяо Пин, (Китай), Шейх Мохаммед ибн Рашид Аль Мактум (эмират Дубаи).

И не все эти страны пришли к демократии и не факт, что все придут. Просто этим лидерам хватило ума понять и воли провести реформы в экономике, не прибегая сразу к политическим свободам. Пока опыт нефтяных монархий показывает, что демократия в экономике уживается и с абсолютной монархией в политике. Думаю, так и будет, если у них не иссякнет ресурсный и человеческий, в основном иностранный, капитал.

Гарантией от неожиданностей может быть только демократическая культура собственного населения и демократический политический режим.



Copyright © 2024 Алименты. Развод. Дети. Усыновление. Брачный договор.